Об отцах церкви

 ______           

Отцы Церкви (греч. Εκκλησιαστικοί Πατέρες; в Православном Христианстве Святые Отцы) — почетный титул, используемый с конца IV века применительно к группе выдающихся церковных деятелей и писателей прошлого, чей авторитет имел особый вес в формировании догматики, составлению канона — списка Священных книг Библии (отделению богодухновенных книг от апокрифических), иерархической организации, и богослужения Церкви. Считается, что Отцов Церкви отличает православие учения, святость жизни, признание Церкви и древность. Философско-богословское учение Отцов Церкви, а также раздел богословской науки, изучающий это учение именуется патристикой или патрологией.

____

Алексей Сидоров

КУРС ПАТРОЛОГИИ

 Отцы и Учители Церкви, Церковные Писатели.

  В раннехристианском словоупотреблении понятие «отец» обычно ассоциировалось с термином «учитель.» Уже святой Апостол Павел намекает на это, говоря: «хотя у вас тысяча наставников, но не много отцов; я родил вас во Христе Иисусе благовествованием» (1 Кор. 4,15). Святой Ириней Лионский также говорит: «Ибо если кто научен кем-либо, то он называется сыном учителя, а этот отцом его.» Наконец, и Климент Александрийский изрекает: «Слова суть порождения души. Поэтому мы называем тех, кто наставляет нас, отцами.»

Подобная неразрывная связь двух понятий, доходящая почти до отождествления, прослеживается затем и в раннем монашестве, где слово «авва» подразумевало одновременно значения «духовного отца» и «учителя.» Такое словоупотребление отчасти сохранилось и у нас, ибо мы говорим не просто об «отцах Церкви,» но об «отцах и учителях Церкви.» В то же время, указанные понятия обрели в современном православном словоупотреблении некоторые оттенки различия, на которых хотелось бы остановиться.

Среди всех церковных писателей отцы Церкви, занимают особое место. Об этом ясно говорит, например, преосвященный Филарет Черниговский: «Церковь Христова есть царство истины и святости, основанное Христом Господом и силою Св. Духа, действующего чрез избранных своих, всегда живое в членах своих…; а высокая честь быть избранными орудиями Духа Божия предоставлена отцам Церкви.» Они являются продолжателями дела свв. Апостолов: «это те преемники духа апостольского, которые и могли по дарованиям богопросвещенного ума и хотели по благодатной чистоте души предлагать и предложили в писаниях чистую истину Христову, семя Божие, действующее во спасение.»

Естественно возникает следующий вопрос: кого из христианских писателей следует относить к собственно «отцам Церкви»? Католические ученые и богословы выдвигают четыре основных критерия для определения понятия «отцы Церкви»: 1) ортодоксальность учения, 2) святость жизни, 3) признание Церкви и 4) древность. Данные критерии, за исключением последнего, признаются и православными патрологами. При этом, правда, следует оговориться, что ни один из названных критериев нельзя рассматривать с узко-формальной точки зрения. Например, если брать первый критерий, то необходимо учитывать, что, хотя Богооткровенные истины христианства неизменны и даны нам в своей незыблемой полноте, восприятие и раскрытие их со стороны человека происходило во времени и постепенно. Человеческий ум в ходе истории как бы постепенно продвигался (и продвигается) к все большей полноте познания и понятийного выражения этих истин. Как пишет архимандрит Сильвестр: «Бог постепенно приучал людей к постижению Откровения, как приучают живущих во тьме к свету.» А поэтому Церковь в ходе земной историк своей «извлекает известные истины из Откровения и поставляет их пред глазами верующих, возводя их на степень догмата, т.е. истины уже непререкаемой.» Вследствие этого деятельность Церкви «представляет собою, можно сказать, своего рода внутреннюю, непрерывную диалектическую работу, клонящуюся, при желании оградить истины веры от всякого рода заблуждений, к более и более точному разъяснению и определению их для более прочного утверждения в сознании верующих.» Данный процесс условно можно назвать процессом «догматизирования.» Постепенность такой диалектической работы соборного разума Церкви заставляет пас быть осторожным в оценке взглядов того или иного отца и учителя Церкви, предостерегая против «анахронизма суждений.» Например, если рассматривать триадологию доникейских отцов с точки зрения четко сформулированного учения о Святой Троице (нашедшего классическое выражение в известном «никео-цареградском символе»), то можно констатировать, что многие из этих отцов явно тяготели к субординационизму. Аналогичным образом в христологии св. Кирилла Александрийского встречаются некоторые неточные формулировки, которые можно трактовать, так сказать, в «монофизитском» ключе. Кроме того, критерий «ортодоксальности» нельзя применять узко формально и в том плане, что все сказанное тем или иным отцом является истиной в последней инстанции. Ибо «писания отцов — человеческие произведения и существенно отличаются от Священного Писания Ветхого и Нового Завета, которое богодухновенно, составлено под специальным воздействием Св. Духа и потому должно рассматриваться и почитаться, как Священное и Божественное Писание. За весьма редкими исключениями, никто не смешивал произведений отцов Церкви с боговдохновенными писаниями пророков и Апостолов, и такого смешения нельзя допускать без опасности запутаться в безвыходных противоречиях. Отсюда, при неизменном подчинении всегда живому, всегда непогрешимому авторитету Церкви, которая есть верная хранительница божественных обетовании и всеобщего и непрерывного Предания, вытекает для нас известная свобода в изучении отеческих творений и заключающегося в них учения; отсюда же, не умаляя значения отцов, мы получаем возможность и право внести необходимые различия в оценку их учения.» Поэтому, согласно мнению одного из первых русских патрологов, следует проводить различие между «погрешностями» и «заблуждениями,» ибо они «не одно и то же. Иное дело погрешать в таких истинах, которые, не будучи определены Церковью, могли быть изъясняемы так или иначе — и совсем другое дело упорствовать против ясного определения всей Церкви. Первого рода ошибки нередко можно встретить у св. отцов, но отнюдь не погрешности второго рода. Погрешностей св. мужей не должно одобрять и упорно держаться их, точно также, как и упрекать их за оные, помня ту истину, что и святой человек, как человек, мог иногда ошибаться.»

Что касается второго критерия — святости жизни, то здесь следует остерегаться отождествления понятий «святость» и «безгрешность,» ибо, как известно, только один Бог без греха. Поэтому нельзя забывать того, что отцы Церкви были людьми: в жизни их могли случаться падения, проступки и т.д., но своим подвигом покаяния, молитвы и доброделания они искупили их пред Господом и Церковь единодушно признает их святыми. С другой стороны, некоторые еретики, например, Несторий, по внешней стороне своей личной жизни приближались к идеалу святости, однако это не позволяет причислять их к лику святых, ибо формальное применение только одного критерия не допускается соборным разумом Церкви. Вследствие чего «святость должна быть запечатлена блаженной кончиной в общении с Церковью или даже мученичеством за Христа. Святость жизни св. отцов служит:

a) ручательством духовной опытности их, как руководителей в святой христианской жизни,

b) основой их глубокого проникновения в истины христианского вероучения, по принципу Мф. 5:16,

c) залогом их беспредельной преданности к истине и Церкви, как церковных учителей и защитников интересов Церкви.»

Поэтому третий критерий — признание Церкви — является главным и решающим фактором в определении границ понятия «отцы Церкви.» Впрочем, и здесь признание Церкви нельзя полностью отождествлять с канонизацией. Сонм святых на небесах — бесчисленен и не все святые горней Церкви, бывшие «тайными делателями Царства Божьего,» известны нам, поскольку знаем мы лишь отчасти и проникнуть в сокровенную суть великой тайны Церкви нам, пребывающим в «юдоли печали,» не дано. Канонизация святых лишь только намечает контуры этой великой тайны. Ибо «в отношении к некоторым лицам Церкви еще не довольно прошло времени, чтобы узнать волю Божию о них, прославляющую святых своих по своему усмотрению. Потому, если высокие качества известных лиц, их высокая образованность и подвижническая жизнь, не подлежат сомнению и они пользуются уважением Церкви, хотя и не в числе святых: то, не дозволяя себе без воли Духа Божия называть их св. отцами, должны мы признавать их знаменитейшими учителями Церкви, иначе, следуя примеру Церкви, должны называть их блаженными учителями, блаженными отцами и ставить вслед за св. отцами. Таковы, например, патриарх Фотий, Феофилакт Болгарский, Марк Ефесский.»

Четвертый же критерий (древность), выдвигаемый католическими богословами, не признается, как отмечалось выше, православными патрологами. Исходя из него, католические ученые завершают собственно патрологию на греческом Востоке св. Иоанном Дамаскиным (начало VIII в.), а на латинском Западе — Исидором Севильским (VII в.). Православную же точку зрения на сей счет ясно выразил покойный отец Иоанн Мейендорф: «Наша Церковь учит, что божественное Откровение не ограничено никакими хронологическими рамками. Дух святой действует через людей всех времен, и Церковь «узнает» в людях своих «святых отцов» не по причине древности, а руководствуясь своей внутренней интуицией, на основании которой и формируется Предание.» Вследствие этого наука патрология, собственно говоря, не имеет конечного хронологического предела, или, если говорить более точно, данный предел устанавливается грядущим концом бытия этого тварного мира и человечества.

Таким образом, святые отцы Церкви суть «надежнейшие руководители в деле религиозного знания; в их писаниях заключено апостольское Предание, посему все споры о вере, о правилах благочестия и благочиния церковного необходимо должны быть решаемы при свете святоотеческих писаний; но несомненным доказательством истины служит только единодушное и согласное их учение, только сие учение всякому должно принимать за несомненное правило, а не всякую частную их мысль и не всякое их предположение и исследование. Церковь во все времена имела и имеет нужду указывать для своих чад такие сочинения, которые могут служить предохранением от неверия, заблуждения и нравственных падений; и она во все времена тщательно отличала тех пастырей, которых Бог особенно ущедрил дарами Своей благодати, приуготовлял к борьбе с еретиками и одарил дарами премудрости и ведения; она принимала их писания с особенным уважением и предлагала их в руководство на будущие времена.»

Отмеченный в этом высказывании архимандрита Порфирия принцип «согласия отцов» (consensuspatrum) имеет важнейшее значение для патрологии. Еще в V в. его достаточно четко сформулировал прп. Викентий Лиринский: «Но должно сносить суждения только тех отцов, которые живя, уча и пребывая в вере и в кафолическом общении свято, мудро, постоянно, сподобились или с верою почить о Христе, или блаженно умереть за Христа. А верить им должно по такому правилу: что только или все они, или большинство их единомысленно принимали, содержали, передавали открыто, часто непоколебимо, как будто по какому предварительному согласию между собою учителей, то считать несомненным, верным и непререкаемым; а о чем мыслил кто, святой ли он или ученый, исповедник ли и мученик, не согласно со всеми или даже вопреки всем, то относить к мнениям личным, сокровенным, частным, отличным (secretum) от авторитета общего, открытого и всенародного верования; дабы, оставив древнюю истину вселенского догмата, по нечестивому обычаю еретиков и раскольников, с величайшей опасностью относительно вечного спасения, не последовать нам новому заблуждению одного человека.»

Именно такое «согласие отцов» и делает их авторитетными выразителями Священного Предания. А «Предание — это Дух Христов, оживляющий Церковь и составляющий ее внутреннюю сущность. Подобно человеческому телу, оживляемому душой, и Тело Христово оживляется живущим в Нем Духом Христовым.» Естественно, что святоотеческие творения не объемлют всю полноту церковного Предания, а представляют собой только часть его, наряду с постановлениями вселенских соборов, богослужением, церковными обычаями и т.д. Кроме того, творения святых отцов суть памятники церковной письменности, а в Церкви письменное Предание всегда вторично, но отношению к устному Преданию. Ведь «Христово Предание, живущее и проповедуемое в Церкви пастырями и учителями, только мало помалу записывается, чему в Библии положено как бы идеально-совершенное начало, первообраз. Православно-вселенская Церковь, как благодатная таинница истины Христовой, вдохновляемая и руководимая Духом Святым, всегда создает особую письменность, целый и целостный ряд словесных памятников непогрешимого Предания, коренящегося в ее религиозно-православном самосознании. Таким образом, в Церкви и Церковью всегда записывается только некоторая часть из того, что составляет религиозную сущность ее бытия и жизни всех истинно верующих христиан. Очевидно, что не все богооткровенное учение, не вся религиозная жизнь, не весь, так сказать, догматико-канонический «материал веры,» находящийся и живущий в Церкви, вполне и всецело выражается и запечатлевается в письменных творениях и словесных памятниках церковных.» Разумеется, это отнюдь не умаляет значения данных творений, поскольку письменное Предание является существенной и неотъемлимой частью всего Священного Предания.

Сложнее и запутаннее дело обстоит с обозначением «учители Церкви.» На католическом Западе в 1298 г. декретом папы Бонифация из числа прочих отцов были выделены четыре — Амвросий, Иероним, Августин и папа Григорий Великий (Двоеслов); они получили почетное наименование «высокочтимых учителей Церкви» (egregii doctores ecclesiae), «учителей Церкви по преимуществу» (doctores ecclesiae pereminentiam) или «великих отцов Церкви.» Затем к числу этих «преимущественных учителей Церкви» были причислены еще восточных четыре отца: Афанасий Великий, Василии Великий, Григорий Богослов и Иоанн Златоуст. Позднее титул просто «учителей Церкви» (doctores ecclesiae) усвоили целому ряду как восточных (Кириллу Иерусалимскому, Кириллу Александрийскому, Иоанну Дамаскину), так и западных церковных писателей (Иларию Пиктавийскому, Льву Великому, Фоме Аквинату, Бернару Клервосскому, Петру Дамиану и пр.). А «в православной Церкви и у православных патрологов наименование «учителя Церкви» не имеет устойчивого и строго определенного значения. Иногда оно прилагается, как особенно почетный титул («великий вселенский учитель»), к знаменитейшим из отцов Церкви (Василию Великому, Григорию Богослову и Иоанну Златоусту); большею же частью употребляется в отношении к наиболее выдающимся из церковных писателей, которые не удостоены Церковью почетного звания «отцов Церкви,» но известны своими высокими качествами, исключительной образованностью, подвижнической жизнью и пользуются уважением в Церкви, хотя и не в числе святых (например, Климент Александрийский, Ориген, Иероним, Августин, Феодорит Кирский), и по своему значению близки к отцам, стоя в тесной связи с ними. Впрочем, каких-нибудь определенных указании в этом отношении не выработано, почему у нас отцам Церкви противополагаются просто церковные писатели, т.е. такие писатели, которые не имеют некоторых святоотеческих свойств, — не отпечатлели в своей жизни и сочинениях в совершенной чистоте и целости преданной веры Церкви, но до конца жизни пребывали в духовном общении с Церковью и т.п., каковы, например, названные Климент Александрийский, Ориген, Тертуллиан, Лактанций, Евсевий Кесарийский, Иероним, Августин, Феодорит Кирский и др. Одни из них самою Церковью по какому-либо поводу выделены из ряда отцов (Евсевий Кесарийский на VII вселенском соборе), ошибки других выяснены были при точной формулировке церковного учения (например, мнения Оригена), об иных Церковь не высказала своего суждения, или не признала их святыми и прославленными.»

Именно отсутствие четких критериев в определении понятия «учители Церкви» приводит иногда к некоторому расхождению в мнениях среди православных патрологов. Например, С.Л. Епифанович, в отличие от Н.И. Сагарды, на сей счет высказывается так:

«Надо заметить, что у нас неправильно называют «учителями» церковных писателей, которые погрешали в истории и не удостоены имени св. отцов, между тем, как наименование «учитель Церкви» более почтенно, чем «отец Церкви» и усвоено немногим из них, которые были корифеями и вождями в борьбе против ересей. Гораздо правильнее поэтому всех, не причисленных к лику отцов, называть «писателями церковными» (ecclesiasticiscriptores). К ним неприложимы признаки отцов Церкви, глазным образом по отсутствию православия в их воззрениях по некоторым пунктам учения и, следовательно, по отсутствию общения с Церковью. Авторитет за ними Церковью не признается, причем это непризнание их выражается или в форме оставления их без внимания при перечне свидетелей Священного Предания и непринятия в святцы, или в форме открытого отвержения.» Однако, на наш взгляд, подобная точка зрения представляет определённую крайность, особенно в отношении древнейшего периода церковной письменности. Дело в том, что некоторые из названных христианских писателей (Климент Александрийский, Ориген) исполняли особое церковное, служение в качестве «дидаскалов» и воспринимались Церковью именно как «учители.» Учитывая такую специфику древнейшего периода церковной литературы (которая, следует заметить, проявлялась достаточно часто и в позднейшие эпохи вплоть до наших дней), мы считаем возможным применять название «учитель Церкви» — к тем христианским писателям, которые подвизались на великом поприще церковного учительств.

Вообще необходимо подчеркнуть, что «и церковные писатели, не имеющие церковного авторитета, равному святоотеческому, также должны быть предметом тщательного и обстоятельного изучения в патрологической науке. И необходимость этого основывается прежде всего, на том, что деление на отцов Церкви и просто церковных писателей возможно только в отвлечении, когда церковный писатель оценивается как личность, выделенная из общего хода церковной жизни и особо рассматриваемая в отношении к ее личным достоинствам, твердости в вере и непоколебимой преданности учению Церкви; но такого деления нельзя произвести, если живо представить себе широкое, часто бурное, течение жизни древней Церкви; здесь непрестанно сменяются отцы Церкви писателями церковными, одни влияют на других, все принимают деятельное участие в жизни Церкви, в её борьбе с внешними и внутренними врагами веры, в раскрытии и обоснования христианской истины, н нет возможности точно расчислить, что должно отнести на счет литературной деятельности признанных отцов Церкви, с одной стороны, и церковных писателей, с другой. Достаточно вспомнить о том влиянии, какое имел церковный писатель Тертуллиан на отца Церкви Киприана, Ориген — на выдающихся отцов Церкви IV в., блж. Августин — на богословов западной Церкви. Далее, церковные писатели — богословы и образованнейшие мужи христианской древности — оказали сильное и весьма важное влияние на раскрытие внутреннего содержания христианства, углубление и формирование церковного учения; в подтверждение этого можно указать на Климента Александрийского, Оригена, Августина, Феодорита Кирского. Наконец, и как исторические свидетели о вере и жизни Церкви своего времени церковные писатели имеют весьма важное значение. Что касается, так сказать, юридического права на привлечение к изучению и произведений церковных писателей, не провозглашенных Церковью в качестве «отцов,» то оно в достаточной степени обосновывается на том историческом факте, что православная Церковь ни разу не ставила своею нарочитою задачей определить церковное значение всех церковных писателей и степень точности выражения ими церковного учения.» Поэтому «патрологическая наука не должна наперед устанавливать определенного выбора между произведениями древнецерковной письменности, и одни исследовать, а другие отвергать; все сохранившиеся памятники древнецерковной письменности, весь литературно-исторический материал, оставленный членами древней Церкви, необходимо изучить с той подробностью и обстоятельностью, каких требует значение его в целом и отдельных частях.»

***

Стилиан Пападопулос

КАК ПОНИМАТЬ И ИСТОЛКОВЫВАТЬ ОТЦОВ

        Внутренний мир Отца и Учителя Церкви представляет собой мрак, место святое, неприступное и истинное, место добровольного и экзистенциального подвига. Это мрак, потому что является духовной реальностью, непостижимой и непроницаемой для того, кто не живет божественной благодатью, создающей эту реальность. Но даже для верующего и богослова Отец Церкви не перестает быть таинственным, так как приступить к нему можно только через подвиг и обильную божественную благодать. Речь идет о реальности, которая хотя и находится в непосредственной связи с миром, все же является чем-то иным, святым, отличным от привычного и естественного, потому что показывает возможное преобразование ветхого человека в подлинную личность, т.е. в бытие, сосуществующее с истиной, участвующее в истине, живущее ею и для нее.

Потенциальная и реальная связь Отца Церкви с истиной, т.е. с Триединым Богом, делает его личностью особенной и привлекательной. Подлинность, святость и парадоксальность духовного мира Отцов становятся полюсами притяжения, вызывающими восторг тех верующих, которые имеют вкус истины. Однако те же самые элементы, которые делают Отца Церкви притягательным, в то же время и отталкивают его в позитивном смысле. Дело в том, что восторг часто вызывает страх и трепет: чем глубже верующий ощущает то другое, которым живет Отец Церкви, тем больше в его сердце рождается тяга к тому, чем живет святой, но в то же время он чувствует больший страх и трепет перед этим другим, представляющим собой недосягаемую тьму. Духовный мир Отца Церкви – это, как мы сказали, экзистенциальная реальность: она не может быть статичной и иметь обязательную устойчивость того духовного состояния, которого достиг человек. Опыт божественного, преимущественное участие в истине, восхищение до Павловых высот (ср. 2 Кор. 12, 2), – все это составляет предмет непрестанного стремления святых. Эти состояния не постоянны и не установлены раз и навсегда: Отцы Церкви не испытывают их во все моменты своей жизни, а получают как дар только иногда.

Все вышеизложенное представляет собой острую проблему для понимания и истолкования святых Отцов сегодня хотя бы потому, что то, как мы осмысляем Отцов, обычно ограничивается только данными историко-филологического анализа, которые представляют в основном поверхность и окружение предмета. Однако для исследователя даже небольшое отстранение от духовного мира Отца Церкви является первой причиной непонимания. В данном случае имеется в виду как отстранение от святоотеческой духовной настроенности, так и от того метода, тех форм и понятий, которыми пользовался автор, стараясь выразить свое богословское учение. Причем первое затруднение влечет за собой и второе: формы и методы выражения учения не только напрямую связаны с духовностью автора, но часто непосредственно зависят от нее. Выражение богословского учения – это не застывшее явление, не пустой формализм без предпосылок и последствий. Ведь Отец Церкви использует существующие в современном ему интеллектуальном окружении формы и выражается посредством живых понятий, но это совершается особым образом, который наиболее соответствует цели автора и, естественно, соответствует истине, которую он выражает. Исходя из этого, мы могли бы сказать, что верное понимание даже внешней стороны (исторической и филологической) богословия Отца Церкви достигается только после понимания его духовности. Соответствующая филологическая, историческая, философская и социологическая подготовка есть непременное условие для изучения Отцов Церкви. Однако с этими знаниями исследователь может достичь только лишь того, чтобы признать Отца Церкви за представителя какого-либо литературного направления или метафизической философской системы, оценить его как хорошего администратора и, может быть, даже реформатора. Но он никогда не сможет узнать и понять в Отце Церкви то, что он является орудием Божиим и потенциальным выразителем истины для обеспечения спасения.

Понимание духовности Отца Церкви не есть вопрос простого знания. Это скорее вопрос участия в этой духовности, вопрос осознания ее и вхождения в нее. Именно это свое участие и вхождение богослов может редуцировать в область богословского знания, выражая его посредством всем известных форм. Однако данному значимому процессу препятствует человеческая автономия. То есть человек, изучающий Отцов Церкви, никогда  не поймет святоотеческой духовности в случае, если он пребывает независимым в отношении к Богу и к божественной истине, о которой говорят святые Отцы. Потому что Отец Церкви – это тот, кто по преимуществу превзошел человеческую автономию и стал тем, кто в истине. Бытие в истине, святоотеческий опыт становятся осуществимыми только на пути, по которому шествовал сам изучаемый святой. И этот путь есть не что иное, как преодоление автономии и вхождение в истину. Это преодоление совершается только через искупление, через преображение человека в новое творение. Духовное состояние Отца Церкви, пусть даже на уровне выражения истины, есть нечто совсем иное, нежели духовное состояние внешне образованного человека. Поэтому требуется решительное изменение последнего, чтобы он мог войти в духовный мир первого: при этом недостаточно какого-то улучшения или углубления научной разработки имеющихся данных.

Наверное, сейчас становится понятным, что любой герменевтический подход в изучении Отцов, несмотря на свою общую пользу, все же не ведет к полному пониманию их богословия. Естественно, что некоторые методы, соблюдаемые в исследованиях Священного Писания, mutatis mutandis могли бы подойти и в случае с Отцами Церкви. Приближение к опыту писателя путем интуиции и ощущения (Шлеймахер), экзистенциальное тождество сознания исследователя с сознанием священного автора (Р. Бультманн), встреча духовного кругозора комментатора святоотеческого текста с кругозором писателя (В. Панненберг), а также философия языка [как стремление, достигающее посредством существующих формул безграничных глубин, то есть явного и не явного содержания мышления: H.G. Gadamer, Wahrheit und Methode. Grundzüge einer philosophischen Hermeneutik,  Tübingen 1960, стр. 444 и другие. Х. Гадамер, отождествляя с понятием язык все, что может мыслиться  в связи с понятием Бытия (Kleine Schriften, I, Tübingen 1967, стр. 111 и др.), достигает абсолютизации понятия языка, впадая в разновидность рефлективного глоссомонизма, которым он, сам того не осознавая, недооценивает живость человеческого духа (Bergson, Dilthey) и роль Святого Духа в этом процессе] – все это представляет собой важные системы исследования, сторонники которых не подозревают, однако, что такое немощное существо, как человек, не может войти в область выраженной божественной истины без божественного вмешательства. Ощущение ничего не объясняет, кроме собственной глубокой религиозности человека. Наш духовный кругозор, конечно, должен совпадать с кругозором изучаемого автора, но проблема в том, что расширение нашего кругозора не может быть достигнуто только нашими собственными силами. Философия языка, хотя и предоставляет сегодня множество возможностей для исследований, однако она не может своими собственными средствами отличить себя от истины, а без верных различений (не различий) не может быть и верных оценок. Истина, как божественная реальность, через откровение дающая человеку возможность участия в ней, прежде всякой герменевтической попытки должна считаться истинно сущим, которое, будучи выражаемым, не испытывает изменений, потому что выражение влияет только на нас и совершается ради человека. Вполне естественно, что человек старается приблизиться к истине через языковую среду, в которой она выражена, но, само собой разумеется, что другие духовные способности человека являются посредниками к тому, чтобы он достиг истины, выраженной священным автором. И хотя в философии языка язык не имеет только лишь формального значения, он изучается не только через структуры; с другой стороны, хотя он содержит глубокую диалектику мысли и культуры (возвращение к рефлексии и диалектическому методу очевидно), философия языка не может сама по себе покрыть расстояние, отделяющее изучающего читателя от изучаемого священного автора, будь он Апостол или Отец Церкви.

Однако и те, для кого верная стратегия герменевтики и изучения Отцов есть участие в святоотеческом опыте истины через божественную благодать, не должны считать проблему решенной. В области Церкви ничто само собой не открывается, но все требует приложения усилий. И патролог, и богослов имеют перед собою длинный и трудный путь. Кажется, что многие даже и не подозревают об этом пути. Как иначе объяснить полное или частичное удаление Патрологии от своего предназначения? Как объяснить дезориентацию патрологов и оставление ими того, что составляет высшее содержание святоотеческого духа и всего, что его обусловливает? Подводя итог вышесказанному, отметим, что верное понимание и истолкование Отца Церкви требует вхождения в его духовную среду. Это вхождение осуществимо главным образом через внутреннее преображение изучающего, через его участие в том опыте, который выражен в творениях Отца Церкви. Началом попытки понимания Отца Церкви является одновременно изучение его личности и творений. Изучение личности облегчает трактовку его творений. Через творения мы приближаемся к автору, а через личность автора – к творениям.

Введение к учебнику «Патрология».

http://mondios.livejournal.com/6992.html

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s